debryansk_rus

Оригинал взят у avmalgin в Леонид Ильич в бассейне

Если Вы читали труды корифеев имперской мысли (Дугина, Проханова, Калашникова, митрополита Снычева и прочих), то Вы, наверно, обратили внимание то, что все они сами по себе ни в коем случае не претендуют на власть. Они не мыслят себя как власть, они не хотят ее взять и править самостоятельно – ни самолично, ни как члены какой-либо партии или группы. Они не видят себя во власти и даже не объясняют, что эта власть будет конкретно делать. Они ждут. Ждут прихода некоего мессии – «магического властелина» по Дугину, «нового Сталина» по Проханову, «православного царя – помазанника Божьего» по Снычеву и прочим монархистам.

Евразийцы сегда видят себя исключительно под властью, под правителем. Их роль – всегда второстепенная. Они психологически не хотят быть Олимпом, Истиной, Смыслом государства, но, напротив, ждут властелина-царя-императора-диктатора извне, как некий ниспосланный подарок. Они не находят в себе самих достаточно силы, мужества, авторитарности, ответственности, масштаба для управления страной. Они делегируют полномочия, так как не верят в то, что достаточно субъектны и самостоятельны. При этом они совершенно уверены в том, что такой авторитет им обязательно нужен. Он держит их (их самих, страну, народ) в узде, не дает пуститься во все тяжкие, морально разложиться. Он организует и дисциплинирует, сподвигает и направляет. Именно поэтому свобода, самостоятельность, индивидуализм так омерзительны имперскому сознанию. Ведь отдельные люди, как и народ в целом, неразумны и шалопутны.

Для византизма аксиомой является мужская суть власти. Правитель – всегда воплощает собой мужское (хотя по факту может быть и женщиной). Да, он жесткий, авторитарный, он «знает, как надо», ему нельзя перечить, все решения он принимает сам. Он всегда прав. Он может и ударить – но все это либо по любви, либо из-за тяжкости ответственности и инстинкта защитника и радетеля. Он может взять силой – но нужно подчиниться, так как, во-первых, «ему можно», а, во-вторых, «ему нужно». Он суров, но в этой суровости он справедлив. Он милостив, и в этой милостивости также справедлив. Потому как, опять же, всегда прав. Ему нужно служить верой и правдой, без сомнений и пререканий.